Приносит мне председатель трибунала бумагу: 
— Подпишите, Иван Михайлович! Завтра в 09:00 хотим новобранца у Вас тут перед строем расстрелять. 
– За что, — спрашиваю, — расстрелять? 
– Бежал с поля боя. Всем другим трусам в назидание. 
А я эти расстрелы, скажу тебе, терпеть не мог. Я же понимаю, что этот молокосос вчера за материну юбку держался, дальше соседней деревни никогда не путешествовал. А тут его вдруг схватили, привезли на фронт, не обучив как следует, сразу бросали под огонь. 
Я ведь тоже (даже в книжке своей об этом пишу) с поля боя по молодости бегал. И не раз, пока дядя (я под его началом был) своими руками пристрелить не пообещал – и я был уверен, что пристрелит. Это же стра-а–ашно! Взрывы, огонь, вокруг тебя людей убивают, они кричат: с разорванными животами, с оторванными ногами-руками… Вроде и мысли в голове о бегстве не было, а ноги тебя сами несут, и всё дальше и дальше. 
Ох, как же трудно со своим страхом справиться! Огромная воля нужна, самообладание, а они с опытом только приходят. С ними люди не родятся. 
И вот этого мальчишку завтра в 09:00 возле моего КП убьют перед строем... 
Спрашиваю председателя трибунала: 
— А вы разобрались во всех деталях его воинского преступления? 
Тот мне: 
— А чего тут разбираться? Бежал – значит, расстрел, о чём тут ещё можно разговаривать? Всё ясно. 
Говорю: 
— А вот мне не ясно из твоей бумаги: куда он бежал? Направо бежал, налево бежал? А, может быть, он на врага бежал и хотел других за собой увлечь! А ну, сажай свой трибунал в машину и следуй за мной – поедем в эту часть разбираться. 
А чтобы в эту часть проехать, нужно было обязательно пересечь лощину, которая немцем простреливалась. Ну, мы уже приспособились и знали, что если скорость резко менять, то немецкий артиллерист не сможет правильно снаряд положить: один обычно разрывается позади тебя, другой впереди, а третий он не успевает – ты уже проскочил. 
Ну, вот выскочили мы из-за бугра и вперёд. Бах-бах, — пронесло и на этот раз. Остановились в перелеске, ждём – а трибунала-то нашего нет, не едут и не едут. Спрашиваю шофёра: 
— Ты точно видел, что немец мимо попал? 
— Точно,- говорит, – оба разрыва даже не на дороге были! 
Подождали мы их с полчаса и поехали дальше сами. Ну, всё я там выяснил, насчёт новобранца: бежал в тыл, кричал «Мама», сеял панику и т.д. Поехали обратно. 
Приезжаем на КП. 
— Что случилось с трибуналом? — спрашиваю. 
– Ничего не случилось,- мне говорят. — Они сейчас в столовой чай пьют. 
Вызываю командира комендантского взвода, приказываю немедленно доставить трибунал ко мне. Через пять минут приводят ко мне эту троицу. Один ещё печенье дожёвывает. Спрашиваю: 
— Куда вы делись? Почему не ехали за мной, как я приказал? 
— Так ведь обстрел начался, товарищ генерал-полковник, поэтому мы назад и повернули. 
Говорю им: 
— Обстрел начался, значит, бой начался. А вы меня бросили в этом бою, струсили. Кто из вас законы военного времени знает? Что полагается за оставление командира в бою и бегство с поля боя? 
Побелели. Молчат. Приказываю командиру комендантского взвода: 
— Отберите у этих дезертиров оружие! Под усиленную охрану, а завтра в 09:00 расстреляйте всех этих троих перед строем! 
Тот: 
— Есть! Сдать оружие! На выход! 
В 3 часа ночи звонит Хрущёв (член Военного Совета нашего фронта): 
— Иван Михайлович, ты, что, вправду собираешься завтра трибунал расстреливать? Не делай этого. Они там уже Сталину собрались докладывать. Я тебе прямо завтра других пришлю взамен этого трибунала. 
— Ну, уж нет,- я Хрущёву говорю. – Мне теперь никаких других не нужно! Только этих же хочу. 
Тот засмеялся, говорит: 
— Ладно, держи их у себя, раз хочешь. 
И вот аж до самого конца войны мне ни одного смертного приговора больше на подпись не приносили... 

Герой Советского Союза, один из самых популярных и любимых в армии военачальников. Генерал-полковник Иван Михайлович Чистяков.